Раньше свет играл на гранях,
Пусть прямых, неизощренных,
И в лучах купался ранних,
Ночью отдыхал покойно,
Он стоял душой открытой
И смеялся звонко-звонко,
Колокольчиком забытым
Незадачливым ребенком,
И вместить в себя стремился
Горы, реки, океаны,
Чувства, радостные мысли
И неведомые страны,
Но, наполнившись до края,
Разлетелся на осколки,
Жизнь стакана непростая -
Дворник уберет метелкой…

На холме с видом на море
Мы сидим и пьем сухое вино
И мы знаем, что это лето уходит
Но мы знаем, что снова вернется оно
И хотя не все слышат музыку ветра
И не каждый слышит музыку волн
Мы сидим на холме у подножия лета
И наш разовый стакан по-прежнему полн
И никто не помнит, как все начиналось
Но традицию эту каждый блюдет
И когда ты поймешь что жизнь облажалась
Никто никуда уже не уйдет
Мы так и будем сидеть у подножия лета
Провожать куда-то из жизни свой год
И если в наших колодцах воды больше нету
Мы морскою водой прополощем свой рот
И хотя мы не стали чужими богами
И не никто не может, подпрыгнув взлететь
Мы по русской земле ходим ногами
И нам нечего в жизни больше хотеть
Каждый из нас помнит это место
Каждый знает его тепло
Каждый выпьет за новый год летом
Каждый добавит соли в вино

Мне часто бывает хочется
Написать что-то мягкое, нежное,
Как оазиса тихая рощица,
Чтоб приятное, пусть даже грешное,
Чтоб не марша железом звучало,
А мелодией, пусть попсовою,
Чтобы грустно стало сначала,
А потом печально по-новому…
Но слова что-то не подбираются,
Не ложатся на лист узорами,
Видно нету смысла мне маяться,
И бежать от себя во все стороны…
Лучше сяду безмолвно на кухне я,
Да включу электрический чай,
Где-то там, в небесах вдруг потухнет
Звезда и тихонько отправится в рай…

Один поэт всю жизнь писал хайку,
Но разбился в дерьмо — механик не закрутил гайку!
Куда ни плюнь — вершители судеб,
Диоген задул фонарь — это не люди!
Я проснулся с утра: на улице — вечер,
Я залил сгущенкой кофе — может быть подлечит…
Мозг искалечен, изувечен вечно
Жизнь прекрасно-быстротечна
Течь на шею, грудь, руки
Умереть от передозировки скукой
От сансары-суки, здесь даже у стен есть глюки!
Я уже велик! Мне ни к чему роллс-ройсы!
Меня зовут Роберт Полсон!
Ниндзя-черепашки, обезьянки-астронавты,
Хрюша со Степашкой, сегодня — вчерашнее завтра!
Со школьной скамьи — опиум по венам
Бог велел терпеть: себя и геенну!
Нигилист во мне предлагает выпить яда,
А художник и поэт прославляет философию Дада!

Идет трамвай к себе домой,
Больной, хромой…
Идет знакомой колеей,
Железной рельсовой петлей.
В кабине едет машинист,
Он негодяй и эгоист,
Он пьет тройной одеколон,
Его зовут Ален Делон.
Трамвай вздохнул -
Бензола пар вдыхать он даже не мечтал,
Его удел — электроток,
А небо — друг и потолок,
В глазах трамвая боль и сталь,
Кондуктор — лучший санитар.
Трамвай служил, трамвай страдал,
Терпел дверей гидроудар,
Случались дни, когда трамвай
Терял смысл жизни, умирал,
Тогда маньяк и эгоист
Все тот же дядька-машинист
Смирел, добрел и говорил:
«Прости, трамвай», потом чинил,
Он в сердце вкручивал болты
И чистил грязные полы
И этот миг трамвай готов

Сойти с колей, верить в любовь…

Монотонность,
серость, обыденность -
Цифровой эффект бытия,
Разрываясь на честность и искренность,
Понимая, что это фигня,
Не найдя ни заслуг,
Ни даже желания,
Продолжать этот поиск заслуг,
Уделяя все больше внимания
Для своих друзей и подруг.
А друзья… а пошли они в задницу,
(Копирайтов я не укажу),
Но тогда ничего не останется…
Ну и бог с ним — один посижу.

Ни звонков, ни японских, ни штатовских,
И ни даже просто гостей,
Ни властей, ни локальных, ни НАТОвских -
Нам всегда доставало @#$%ей.

Убежать помечтаешь — останешься,
Хотя мог бы вообще улететь,
И по крепости ходишь и маешься,
Продолжая все это терпеть…

Прожектором светит в окно мне луна!
И глаз сомкнуть не велит мне она…
Небо своей чистотой и сиянием звезд
Задуматься просят над жизнью всерьез
Я чувствую разумом и сердцем своим
Что выкрикнуть нужно – давай улетим!
С тобой я хочу улететь навсегда
Туда, где синеют морские края!
Там дом у нас будет не самый большой,
Но сделан на совесть и с чистой душой
Сына взрастим и дочь воспитаем
И в жизни мы нашей дыру залатаем
Ведь жить в одиночестве это порок
Нелюбимые тела брать в оборот!
Этой дыре боле не быть
Между нами крепка любовная нить!

Мы баб своих нацепим как медали
И даже тех, которые не дали.
То время не вернуть уже обратно,
Но помечтать всегда приятно.
Приятно думать, что на самом деле —
Они давали, просто мы их не хотели.

Летучие мыши ужасные злюки,
Они летают и издают ультразвуки.

Бризом звенят паруса на гроте и фоке
Сердце не бьется. Дома оставил я сердце,
В дублинских доках.
Тоска убегает с водою через шпигаты
В клювах фрегаты снова ее принесут. Еще до заката
Проклиная судьбу, в первом порту готов напиться я
Зачем твои губы шептали «Прощай»,
Патриция?

Сгнить от цинги или от сифилиса —
Все одно, разница невелика.
Иль нож под ребро схлопотать в притоне Сайгона —
Для моряка
Лучше судьбы не найти. А потом
Стать бы чайкой, альбатросом
Или какой другой гребанной птицей
В каждой волне я вижу твои голубые глаза,
Патриция.

Но довольно нытья, пиздуйте на бак
Ставить рифы. Наш кэп не мудак, что не так —
Скормит рыбам.
Идем полный зюйд, передо мной меряет шканцы
От команды скрывает маршрут
Чертов ирландец. БесИтся.
Форштевень комкает морские мили под килем.
Где твои руки, которые так любили,
Патриция?

На атолле, под Южным Крестом
Если сороковые пройдем,
Попробую соль океана с губ и сосков
Женщин с оливковой кожей
Все это похоже на место где земля
Сходится с небом. И тогда
Я съебусь с корабля
И останусь с одной из них.
Зеленые острова и покой.
Но ночью смотрю как отлив
Отпускает песок отступая с волной
С берегом будет биться
Я вспоминаю как ты стонала в объятьях моих,
Патриция.

Каноэ, тростниковый парус, острова за кормой.
Курс норд-норд-ост. Домой.
Где вечность не был я.
Каноэ помощник плохой под тропиком Козерога,
Надо поймать фордевинд — и коротка дорога.
Но если я утону, и не увижу землю
На волнах имя твое напишу огнями Эльма,
Патриция…